Ходил он с палкой,
Тоже старой,
И с мамой, с старой самой,
Да с незаживающей всё свежей раной.

Говорил невнятно,
Не имел детей.
Никому не понятно?
Вы стадо святых свиней.

А были времена,
И бегал он как спринтер,
Но сначала — спина,
А затем и мозга принтер.

Вечером – зубы на полку, в стакан,
Утром – оттуда, и стопку
В смятый дырявый карман.

Он не слышал сигналов,
Не видел огней,
Он полз по Москве
Себе на уме…

Меня предали,
Нагло и без едкой совести,
Меня отдали,
Как кота в хорошей повести.

А боль мою вы хер увидите,
И глаз блестящих тоже,
И просьб вы не услышите,
Каким бы ни было моё смертное одро.

И для слабых словосочетание
Шептать не стану –
Всё равно невнятное мычанье:
«Отче наш…» Да ну…

Много посуды и грязных тарелок,
Всем известный приобрело оттенок.

Подписана тара чьими-то именами,
Грязь – жизни недоеденной,
Жалкими глядела глазами,
После долгой трапезы обеденной.

Мало тарелок пустых,
Мало кто умер по старости,
Много страданий немых
Доедали остатки банальной жалости.

Купи цветы, роскошный венок,
На кладбище его не неси,
Ведь есть и другой, более жалкий подход:
Укрась ими арку венчанья,
Попу преподнеси,
Сделай бутоньерку,
И жизнь начнёт цвести.

В мире много идей,
Гениальных и просто немых,
Пустую чашу наших душ допей,
Зарежь двух муфлонов слепых.

Просто так зарежь,
Будет больно,
А ты их не ешь.
Как я уже говорил:
Просто так зарежь.

И нету в мире правды.
Она не тут.
А я так не хочу быть жалким,
Как этот гнутый прут.

И упасть, и то сил нет,
А ты – бутафория сплошная,
Каких не видел этот свет,
Для тебя это всё тема больная,
И крохи в тебе совести нет.

А все вокруг ищут выгоду,
Выгоду и прочую хрень,
Полную лишь всякой нечестью,
И срамом дрянным, хоть убей!

И ты… ты показала
Мои задворки дальние,
Ты сокровенное предала:
Меня… и мои дела мне важные.

Но я дурак,
С дурацким взглядом,
Невыносимый я батрак,
С на щеке чудовищным опалом.

И это вот тебе, и про тебя,
Не бросай меня пока не кончусь,
Теплоту, хоть показную, в себе храня,
Под машину я не брошусь.

А как же жить? Что будет дальше?
Подносить и чёкаться вином,
Под ларьком да к дяде Саше,
Но будет это всё потом…

И низко опущусь я ,
Подбадриванием вашим,
Там с счастьем я прощусь,
И с алкашнёй тебе спасибо скажем.

Ладно, пусть… но ускоренье,
Ничем не запятнанного моего
Постыдного, ничтожного паденья,
Да так… Никто не падал как никто.

Твёрдой поступью направлюсь в ад,
А там устрою бунт,
Где далеко не рядом тот эдемский сад,
И дьявол богу позавидует. Извините, это абсурд.

С друзьями выпить я люблю,
И много есть пороков,
Которыми я смерть кормлю.
Люблю я скорость смертных тех потоков.

Я не играю в жизнь по правилам,
В церковь не хожу,
А если вдруг и буду там,
То на пол я плюю.

Все грешны, всех судить,
Всех отдать под спуд,
На червяка люда удить,
Тогда Земля вся наша пруд.

Театрал большой любитель бог,
И под пьесы он дрянные бродит,
Про кровяной и красный сток,
Ради развлеченья смотрит.

И я актёр и ты актриса,
Мы труппа без души,
Мы как бездомная полевая крыса,
Как бесконечный луч абсцисса,
Как свет сквозь мути лужи,
Как дрянь замёрзшая на стуже.

Крематорий жаркий,
Стены – красный кирпич, воняет дешевым смрадом,
И кочегар ужасно пьяный,
Его усы закручены подпалом.

Жизнь дана одна, и больше нету.
Всё странно, но игра одна,
Твоё же дело, а сколько бед
Вызовешь или смерть сама,
Решит: какой тебе ответ.

Умирать не страшно,
Жить ведь хуже,
На скользкой мостовой,
Или на морозящей кровь морозной стуже.

Если ты не эгоист,
То смерть ужасна для тебя,
Пусть ты к чёрту оптимист,
Но неужели родственники и их земля ничего не значат для тебя?

Как им? и какого тебе?
Тебе прекрасно – ты в конце,
А они понесут всю боль утраты на своём изломанном хребте.

«Зачем вы так?
Мы больно грешны,
Вступивши в этот брак,
Вы стали беспомощно нежны…
СЫН мой! Позвольте обзову вас,
Вы скоро отойдёте, предстаньте пред…,
Это тот самый, ваш тот час,
В который мы все крепко спим,
Вот он: крест, не золотой,
Целуйте и вы будете на веки прощены: не вступать во смертный бой.
Иначе вы будете нещадно срамлены».

«Но нет ОТЕЦ, я не тупой,
Я грешен лишь, потому, что не святой,
И не миг пришёл, не час мой,
Я просто ухожу и некому мне дать тот бой.
А в мире всё идёт по плану,
Природа молодец,
Я правда ведь не стану,
Ломать надежды вашей, глупстарец.»

Тот конец, конец тот мая,
Зелёные листы,
Наполняли нас до края,
Разноцветные, неловкие мечты.

Вот он я , а вот и он,
Я суров, а он весёл.
Ты всегда как яркий тон,
А вот этот вот – вот: добрый наш козёл.

«2»
Тень страниц забытая –
Потерял я свой альбом,
Остались радость фраз размытая,
Быть может и найду потом.

Мы растём и седина,
Тьмою нас покрыла,
Но сколько времени? Когда?
Жизнь успела, нагло нас побила.

И снова вспомним парту,
Царапанную, без стула,
И ту географическую карту,
От которой нас тянуло.

Лысину учителя, и блеск зубов,
Из тех самых, немногих
Золотых запасов наших городов,
Теперь уже горбатых и убогих.

И дружбу, дружбу бренную,
Умытых наших ртов,
И радость, радость тленную,
И первый не отчий кров.

«3»
Тень страниц вся пыльная,
И уже прозрачная,
Но память уж боле сильная,
Ух, и жизнь то наша мрачная.

И вот мне юбилей,
Борода мне до колен,
Клюка медная с припойкой,
После шеи: сравнимо с плешивой коробкой.

Грязные носки,
Семь десятков лет не брал я,
Не помню когда и где стирал,
Но помню день я мая…

Всё тот же азарт и увлеченья, и много дырок,
Но дело рук судьбы творенья,
И много бирок
На трупах. Бесконечные гоненья…

А вот этот был мне по плечу,
Не ростом, а лишь торсом,
И помню как сейчас: стучу
Своим большим я носом.

Вот этот бригадир, а этот – директор важный.
А эта – рок-певица,
А я …, так дед я старый,
А эта – старая актриса.

Всё интересно и всё так важно,
Кто умер, кто погиб?
Кто умер дважды.
И только я — ходячий кот-бронхит,
Её я ждал уж не однажды.
Архангел со мною говорит…