Ты развеешь мой прах.
По крупицам
Мне придется себя собирать.
Я воскресну. Но утром приснится
Безутешная лунная гладь.

И сложится мозаика тогда.
Я разгадаю все свои загадки.
Забуду я печальные года
И поднимусь я в гору споро, гладко.

Я буду знать: что делать, как мне жить,
Чего хотеть и что мне ненавидеть.
И счастье безошибочно вскружит
Мне голову, не подавая вида.

Ну а пока я книгу не купил,
Пока не озарен ее ответом,
Жить буду начерно, как прежде жил:
Страшась ошибок, забавляясь бредом.

Груша клонится в грусти,
И полно зимних яблок.
Ничего не упустит
Истеричный сентябрь.

Светом теплым одарит,
Через час вдруг заплачет.
Он – больной, или нарик.
Он не может иначе.

Желтым цветом метелки
Этот день я запомню,
В каплях дождика — стекла,
Голубую попону.

Скачет нервный сентябрь
По ухабам и кочкам.
Летний кончился театр,
И пора ставить точку.

Помнишь всполохи астры,
Помнишь позднюю розу?
Опечаленной пастве
На открытки день роздан.

Промолчу, не отвечу.
Зимним, долгим прологом
Кто-то щели залечит
В ноябре поролоном.

С пальцев кончиков до мочек,
С головы до пят я — очень.

Сам себе — великий зодчий,
Поменял страну и подчерк,

Душу залепил я скотчем,
Только рвется, — очень, очень.

Думаю я днем и ночью:
Почему тебя я — очень?

Не сложить мечты из строчек,
Расставанья не отсрочить, —

Все бессмысленно. А впрочем
Смысл в том, чтоб — очень, очень.

Был удар предельно точен.
Дальше — знаешь: очень, очень.

Кран для воды открыл, воткнул я штекер в розетку.
Круглой дверкой вновь – щелк, клавишу – «включ». Понеслось.
Вспыхнул красный зрачок. Загудела, проснувшись, стиралка,
Хоботом стала трясти, воду вбирая в себя.

Ждал я стирки конца, в «Апокалипсис» взгляд погружая.
Там все тот же расклад: голос кошмары вскрывал.
Всадник на бледном коне, — задрожала стиралка – в отжиме.
Вскрыли шестую печать, — смолкла стиралка тогда.

Выдернув шнур из розетки, открыл я круглую дверку.
Руку скорей – в барабан. Вынул и горько вздохнул, —
Свежесть альпийская – мимо, — все осталось, как было.
Бросил обратно в фаянс, — шумный поток смыл ее.

Окно дрожало, все перекосившись.
И комнату обхаживал сквозняк.
То снизу завернет, то вдарит свыше
Голодный ветер, паникой дразня.

Что поролон, — как мертвому припарка!
Еще чуть-чуть и вылетит окно.
Но прекрати, — под руку хватит каркать.
Окно законопатить нелегко,

Когда все на соплях, на честном слове,
Когда рассохлись створки и закрыть
Их невозможно, — зыбко все, условно,
И ветер треплет створки, как вихры,

Когда плывешь в предчувствии тревожном,
Когда надежда только на окно,
Которое забылось мелкой дрожью,
И утром вдруг порвется, как сукно.

Сколько не помню уже, слушаю скрип, топот, —
То ли забыли меня, то ли я сам сник.
Слух бритвенно остр – я коплю будничный опыт.
Так же комком в горле коплю день и ночь крик.

Вырвалось, — не удержал: «Люди, я жив! Хватит
Изображать, что меня нет. Я еще есмь!»
Но вместо крика клубком – скрип, – мысли в кровати.
Прет из ушей, рта скрип – лебединая песнь.

Вот, значит, зашли, в респираторы взгляд пряча.
Вот на носилки кладут, скрипло бубнят, вниз
Сносят, прикрыв простыней. Но я и так зрячий.
Но я и так в смысл скриплой мелодии вник.

За спиною поле из огня –
Скошенной гречихи. Впереди
Путь уткнулся в небо. На меня
Кто-то из-за облака глядит.

Автобус наполнялся народом с электрички.
Он скоро увезет всех куда – то в темноту,
Где можно затеряться и навсегда остаться,
Где завтра нет в помине и где сегодня нет.

И вот водитель громко сказал, что отъезжает,
И я тогда в автобус поспешно заскочил.
Захлопнул дверь водитель, и тронулся автобус.
Автобус от вокзала стал вправо забирать.

Проехал он шлагбаум, сараи-магазины,
И понял я, что нужно мне не туда совсем.
Я в спешке перепутал и сел не в тот автобус.
Все дальше от вокзала автобус отъезжал.

Я завопил водиле, чтоб он остановился,
В его кабину громко стал кулаком стучать.
Через стекло водитель насмешливо ответил:
Не может он автобус остановить сейчас.

Я сел не в тот автобус, не там оставил вещи.
Все дальше от вокзала, все ближе к тишине.
Я забираю вправо, а мне хотелось влево.
Ошибка на ошибку ложатся за окном.

Как все несправедливо и через пень колоду.
Но почему так долго я еду не туда?
Скажите мне на милость: где мой теперь автобус,
И можно ль мне вернуться обратно на вокзал?

Я понимаю – поздно, я понимаю – сложно,
Я понимаю – смысла нет выходить сейчас.
И все же очень жалко: не знать, чего ты хочешь,
Не знать, куда ты едешь, зачем и почему.

Водитель умоляю, скажи, куда мы мчимся.
Иначе мне в салоне не обрести покой,
Иначе лбом в кабину к тебе стучаться буду!
Сказал водитель: «Ладно» — и вдруг затормозил.

«Ты — никто. Ты будешь самый последний
Из мужчин, с которым я пересплю!» —
Оттолкнула меня. «Забудем сплетни.
Поменяем, может, минус на плюс?» —

Я пытался обнять, просил прощенья
За себя, за нее, за нас двоих.
Сел на кухне в угол. Ржавел в ущелье
Свет, — и двое немых, к тому ж глухих.

Я ревел в машине, пугая кошек:
«Стерва! Мразь!» — и бился лбом о панель.
«Уходи», — отрезала. Я был скошен.
Убегала лестница, я – по ней.

Шелестела в ухо нежно и влажно.
Вместо лампы – ящик, — фильм невпопад.
«Ты, — шептала, — лучший. Другие – лажа».
Вдруг мне в сердце вонзает острый взгляд.

Так сладко плакать, по сердцу.
И песня моросит, как дождик.
И слезы льются, просятся.
Мотор охрип и еле дожил.

Не в радость – старость – ржавчина.
А песня все дождит, все плачет.
С мелодией ночь в складчину,
И видимо, нельзя иначе.

Что – видимо – не видимо —
Стекло мутнеет, слепнет в грусти.
Серебряною литерой
Упьется «Нива» жадно, вусмерть.

Листы, затопив словами, в темной обложке,
Бутылочной их швыряю чИтарю в пасть.
Он жадно глотает бестселлер – снов окрошку,
Восторженно мне рукоплещет. Громко, всласть

Он ревет всю ночь. Я поклоннику шлю поклоны,
За внимание благодарю его впотьмах.
Он протягивает ко мне с шумом руки-волны,
Умоляет меня, — он жаждет еще письма...

Пятница. Смуглый, косматый, нагло скалясь,
Приперся в пещеру критик, — меня терзать.
Эхом размазывал он меня по скалам,
Словом травил, так ядом жалит гюрза.

Он утверждал, что я — графоман пропащий, —
застряв на острове, крабам, китам пишу.
С таким же успехом можно карябать в ящик,
Или сыграть в него под вечерний шум.

«Ах ты, змеюка!» — и за тесак схватившись,
Критику я преподал экспресс-урок,
Отомстил с лихвой за письма, романы и вирши.
Но что за... Резко боль пробуравила бок.

Пятница сгинул, пропал в багряной дымке.
Я вслед за ним исчезал. И свет – слабел.
«Я — не пятница!» — некто вдруг крикнул дико.
«Браво!» — рукоплескал океан... себе.

Смеси, каши, кефир
Для проклЯтых детей.
В магазин втиснут мир,
Чтоб с катушек слететь.

И приходит она,
Покупать молоко.
Она чья-то жена,
Но он с нею знаком.

Был у них пересып,
Так давно перехлест.
Он тогда думал: влип.
Но потом — улеглось.

Понял он лишь теперь,
Что нужна лишь одна...
Вот коляскою дверь
Открывает она.

Говорлива, бледна
Продавцу одного
Нет, не скажет она,
Что ребенок — его.

Шорох ног, тихий лязг
День за днем, день за днем...

А клавиши все брякают
Капризною девчонкою,
Изводят буераками
И рвут бумагу тонкую.

Пол тонок, — плачет клушею
От перебора клавишных.
Шопен до дыр заслушанный.
Так нарывает камешек!

Прости, меня ограбивший,
Дай просто оглянуться мне.
Но расшвыряли клавиши
По полу мысли куцые.

Дрожат на столике. В хрустальном
Бокале топчется портвейн.
И, открывая даль за далью,
Оплакивает их Колтрейн.

Летит. Куда? Не знает сам он, —
Смущает мрака чехарда.
Ревет ревмя от джаза мамонт.
Быть может, рвется он туда

Где нереальное реально,
Где крУжат стаи антител
Меж саксофоном и роялем,
Где временной гостям предел.

На стенах дергаются тени,
А люди замерли, молчат.
И непонятно: кто затейник,
Кто сумерек вершит обряд,

Чей этот праздник со свечами,
Кто зритель здесь, а кто актер,
Чье торжество бокал венчает,
И кто кого взял на измор,

Кто радостен, а кто на гране,
Кто в комнате, как в горле кость,
Кому Колтрейн впотьмах играет,
Кто здесь хозяин, кто здесь гость?

Завинчен в взвинченность, звеня,
Как перетянутая в си
Бемоль струна. И мозг-синяк
Набряк, — твоя «винда» висит.

А ведь всего лишь в бездну взял
И бросил несколько стихов.
Без адресата на вокзал
Отправил парочку тихонь.

Их в полночь утопил в пруду.
Плывите! А они – на дно
Мгновенно пали, как продукт
Той жизни, где одно лишь «но».

И вот теперь ты сам не свой.
Чего-то так не достает,
Иль через край все. Темный свод
Небесный сверлит острием.

Ты слышишь голоса всех тех,
Что в полночь погрузились в ил:
«Чего ты ждал? Чего хотел?
Ты нас убил, убил, убил».

Песок заклубился, и хрустнула ветка.
Крест-накрест дорога глядит в высоту.
Осталась на лбу незаметная метка.
Итог подведен. Я зашел за черту.

Все вокруг мне подвластно. Глядит с опаской
На гиганта лихая мгла.
Для меня все так просто, как будто сказка
Черно-белая в жизнь вошла.

Только я великан лишь на миг, заочно.
Так лег свет. Рост вернется встарь.
Я стелюсь по асфальту плаксивой ночью.
За спиною хохмит фонарь.