Семья — прекрасная банальность,
в нее не уместить такой пустяк,
как жизни наши. Им страшна реальность.
Мы пропадаем не за четвертак,

Актерствуем, как черти, обмираем
при слове НЕЖНОСТЬ, глушим черную тоску
и убежать хотим, но припадаем
друг к другу,
словно в полдень
к роднику...

А гибель её — это женщина та,
Её простота, её красота,
Её уводящая вдаль мечта,
И сложность, и низость, и высота.

Ни сберечь, ни исправить её нельзя,
И лишь в черноте осенней
Тебе снятся как прежде её глаза
И мёртвый Сергей Есенин.

Она ему благоволила
И целовала за углом,
И неприкаянная сила
Вскипала в теле молодом.

И в снах его бесстыдных, дерзких,
Он видел лишь свою мечту —
И гнев бровей её черкесских,
И бёдер длинную черту...

И окаянные скитанья
До первых ливней отложив,
К нему на нежное свиданье
Она по берегу бежит.

Слетелись они, нагие,
Бесстыдные, озорные,
Свечей зажгли миллион,
И имя им — Легион.

А дьявол, охрипший от крика,
Все имя моё кликал,
Но я его не слыхала —
В объятьях твоих засыпала...

Подбираю я косы повыше,
Надеваю ажурную шаль —
Ничего мне сквозь ветер не слышно,
Ничего, кроме ветра, не жаль.

Позабыв все любовные грёзы,
Я одна в белом поле стою.
Только Ваши алмазные слёзы
Греют сирую душу мою.

В дому моем — тёмно и гулко,
И ветер бумагой шумит.
Моя приворотная юбка
Цветком ядовитым горит.

Непросто со мною в соседстве,
Хоть мимо двери не ходи.
Эх, быть бы мне битою в детстве —
Так что-нибудь вышло б, поди!

Я вам свои бездны и дали
Никак не смогу показать.
Ну что ж! Обсудите в деталях,
Что я не хожу ночевать.

Мальчишка с русским именем, чубатый,
В чужую землю закопавший клад.
Нью-Йоркских баров шумный завсегдатай,
Веселый висельник, свободный арестант.

Сюрреализма адские усмешки
Вьют кольца и сжимают мою грудь.
Ты собираешь вещи.
Все роняешь в спешке.
Перед глазами марево и муть.

А где-то за стеной из грязи и тумана
Я точно помню... было что-то... да...
Но дышится все хуже.
Все так странно.
И накрывает пустота.

Ты думаешь не обо мне.
Такая странность невозможна!
Ты пьяный, бледный и тревожный,
и истина твоя в вине.

Я думаю не о тебе.
Но ты звонишь, зовешь на ужин,
и говоришь, что дождь и лужи,
и что движение все хуже,
и что, как ни крути, не дружат

мужчины с женщинами...

Поговорим через пять лет, —
сказал, в сортире проблевавшись.
— Я заведу кабриолет
и бабу двадцати не старше.

И я пошла из дома в ночь,
оставив их друг с другом спать.
Никто не сможет мне помочь:
я не умею торговать.

Я не умею ни рожна,
разве влюбляться так некстати.
Возьму портвейн, пойду одна
горланить песни на Арбате.

Моей любви неболь и нетоска,
И осенившая меня сквозная жалость,
И как жила я в замке из песка,
И как тебя я долго дожидалась.

Я бы плакала как заводная
Где-то, может быть, месяца два.
А теперь я, тебе неродная,
Себя в зеркале не узнаю
И глаза подниму едва.

Молчать. Не петь веселых песен.
Не пить, не есть, не подводить глаза.
Бежать по коридорам шатких лестниц,
Ползти ползком и не смотреть назад.

Не слушать ветра бешеные танцы,
Забыть навек, какая ты была.
Любить так, чтобы смерть,
разжав сухие пальцы,
тебе его в объятья отдала.