А малиновым вареньем угостило небо,
Чуть намазав на горбушки облачного хлеба,
Горизонт накрыло ловко багрецом салфеток —
Всех соседей пригласило к чаю напоследок.

НапилОсь и завалилось на бочок остывший:
Сладко спит, укрывшись ночью, под блестящей крышей...

Но если прочесть эту клинопись леса
Под призрачным светом гнилушек древесных:
Откроет он нехотя тайны лесные,
Склонив непокорно могучую выю.

Окажешься ты на округлой поляне
И вид её будет загадочно странен:
Темнея по краю, там острые ели
До неба верхушками чуть не взлетели.

А в центре на лапе когтистой куриной
Избушка ждёт гостя к себе на смотрины.
Сухих мухоморов пестрит ожерельем
И дышит пьянящей болотною прелью.

Хозяйка радушная вскоре вернётся,
На землю из ступы своей скувырнётся
И дверь отворит костяною ногою:
«Спешу от трудов я к ночному покою.

Но если, касатик, тебя любопытство
Ко мне привело... мне частенько не спится.
Болят по ночам мои старые кости,
Пойдём, будешь редким доселе здесь гостем».

Настойкой она угостит мухоморной,
От жижи болотистой иссиня-чёрной,
Густой, как лесная угрюмая чаща,
И голову в тяжком забвенье клонящей.

Косой частокол за своею избушкой
Украсит Яга скоро новой игрушкой.
И будет белеть она в дождь и от снега,
Круглея глазницами в сорных побегах...

— Чьи там сани с серебряным узором
Промелькнули вихрем снежным да скорым?
Верно, белая летит Королева —
Бьётся сердце ледяное от гнева.

Ррраз — между шпилями острыми башен:
Мчaтся дико, а след пеплом окрашен.
На домах всех перелины из кружев —
Город горбится покорно от стужи.

— Ну, ну, снежная летит королева.
У неё намёрзло льда в груди слева.

— Ты не смейся, вдруг услышит, вернется.
Горем это нам с тобой обернется...
Не очаг погас, то дует от окон.
Виден чей-то за окном светлый локон.

А под ним — глаза, голубые льдинки.
Окружили их из гнева морщинки.
И шагнул из трещин на стекле холод,
Словно мир был пополам им расколот.

Обнял крепко ледяными руками,
Сразу люди затвердели как камень.
Маски страха индевеют на лицах —
В миг один мороз связал их на спицах...

Злая королева, снежная.
Заморозила два сердца нежные.
Рассветает.

И длинные узкие пальцы
Касались закрытых цветков.
Тянули на лунные пяльцы
Лиловую ткань лепестков.

Она вышивала усердно
Туманный узор на ветвях:
Пышнела сирень будто верба
В мохнатых серёжках-бровях.

И помню... она обернулась,
Вдруг мне посмотрела в глаза.
А после к работе вернулась —
Взлетела стрелой, стрекоза!

Мешать не хотела я Фее.
Ушла, не спросив об одном:
«Туман мне всё это навеял?»
Но может, то не было сном...

Он не ест, и не пьёт, только в угол глядит,
И на бабе его вся работа.
Только молча дрожит, вот народ и рядит:
— Знамо, сильно боится кого-то.

Ну а к вечеру вдруг полегчало ему.
Перед светлыми сев образами,
Всем поведал Макар, отогнав свечкой тьму,
То, что видел своими глазами.

Ерофеевым днём* понесло его в лес,
Вскоре сбился он напрочь с дороги.
Слышит, кто-то ломает деревья окрест
И ревёт как медведь из берлоги.

— Вот вам истинный крест, вышел, страшный такой:
Мхом торчит борода, сам-то синий.
И вдруг вырос, до неба достав головой,
Где одел её в белое иней.

Обмер бедный Макар, сердце в пятках стучит,
Быстро кинулся прочь что есть мочи.
Леший сзади него, всё свирепей ворчит,
То свистит, а то злобно хохочет.

Тёмный бор застонал, зашумел на ветру,
Подгоняя суровую осень.
Гость незваный кружил да кружил и к утру
Рухнул тяжко без памяти оземь.

— Сам не знаю, как к дому дорогу нашёл
И в живых я на свете остался.
А сейчас мне покойно в избе, хорошо:
Тут вперёд он внезапно подался.

— Ааа-а, гляди-тка, видать, сам хозяин за мной.
Вон! В окне... — и упал, бездыханный.
За стеклом старый кряжистый дуб желтизной
Под луной чуть отсвечивал странно...

*Ерофеев день, 17 октября, когда по народным поверьям
леший буйствовал в лесу перед наступающей зимой и
ходить туда было опасно.

Она похожа на пряность, румяная от карибской зари,
А колониальная бледность к лицу богатым кварталам.
Она круглозадая женщина и выпить не прочь Дайкири*,
Ее остановки автобусов превращены в танцзалы.

Я вспоминаю негра, чернющего как гаванский табак,
Худого, веселого парня, что лихо наяривал самбу.
Забыт запоздавший автобус ( опаздывать явный мастак),
Все лица сияют , а я подумала: «Вот так и нам бы».

Считаю скупо монетки в своем обескровленном кошельке —
В «сердце» туриста Советов, но бьется оно все быстрее:
Еще раз «наранию пинью»* я съем и побреду налегке —
От этого холодного чуда самый злой подобреет.

И даже «большого брата»* цепкий ласковый взгляд нам не мешал,
Недаром это остров свободы — он сам от нее в запое:
Здесь принято жить в ритме танца, очень просит об этом душа.
А «брат», он ведь тоже живой — вот нас и оставил в покое.

Варадеро* же сделан из пляжей, там веселье как ром из горлА,
Океан брызжет пеной и похож на рычащего зверя.
Из кубинских мальчиков-блонд, что подловят на профиль орла
В дискотечном чаду птицу счастья, всю из западных перьев.

В закоулках памяти роюсь, но бушующий ветер утих,
Побледнел ее силуэт, может, было как-то иначе?
Куба, я к тебе прилечу, посидеть бы... у ног твоих,
И если ты изменилась, я к морю приду и — заплачу...

* Дайкири — кубинский коктейль
*Наранья -пинья -сорт апельсинового-ананасного мороженого
*Варадеро — знаменитый курорт у океана
*"Большой брат" — кгбэшник в советской тургруппе

Здесь — сирени гуща, заросли акаций.
Здесь — покой и нега в отгоревшем дне.
Вечер начинает смену декораций,
Поручив подсветку ласковой луне.

А когда на воду в брызгах лунной пены
Упадет бесшумно первая звезда,
Из ночного мрака голос несравненный
Хрусталем и флейтой запоет с листа.

И такое счастье, радостную муку
Сердцу приготовил он среди ветвей
В этой песне звонкой из жемчужных звуков,
Маленький волшебник — русский соловей.

А я...зависаю спешно
В воздухе... ух, слава богу:
На бантик желтенький, нежный
Чуть не поставила ногу.

Мадам, улыбки оставьте.
Это всего лишь... бабочка.
Сидит весна на асфальте —
Живая пока, лапочка.

В кулак-самолет хватаю
Беспечную пассажирку
И в срочный рейс улетаю
К кустам — не хочу... транжиркой:

«Пусть бабочкой будет больше, —
Я заготовила фразу. —
Лети и живи подольше...»
Ну вот, улетела сразу.

Припев.
За горизонтом, краешком алым,
Есть золотой удивительный край.
Небо с землей там перемешалось,
Хочешь — в него как на крыльях взлетай.

Волны бушуют, мы сбились с пути
И кажется, безвозвратно.
К цели заветной нам не подойти
И не повернуть обратно.
Может, она мне приснилась во сне,
Моя Ленндарис ночная?
Чайки кивают в ответ на корме,
Они это точно знают...

Припев.
За горизонтом, краешком алым,
Есть золотой удивительный край.
Небо с землей там перемешалось,
Хочешь — в него как на крыльях взлетай.

Ее не страшили удары
По крыльям обутой ногой.
Как мир была истина старой,
И стоит цены дорогой.

Что главное, это от дома
Собою откликать беду:
«Я буду с врагом вероломна
И смерть за собой уведу».

А хрупкая жизнь где-то рядом
Разинула желтые рты,
Вслепую просила: «Нам надо
Наполнить свои животы».

Но Мать их не слышала больше,
Далекая в птичьем раю —
Где нет человеков, хоть столь же
Знакомо там слово «люблю»...

Озеро стало от слез
Черным, как омут глубокий.
Только стволами берез
Высветлен край из осоки.

Дремлет озерная гладь
В рамке нахмуренной леса:
Солнцу ее не пронять,
Не пробудить интереса...

Кто исполнитель и где его тень?
Нет никого... Только ветер
Зову далекому в пасмурный день
«Гаммами» тотчас ответит.

Быстро по струнам он вдруг пробежит —
Пальцы воздушные резвы.
Эти от солнца жестоких обид
Всем упражненья полезны.

Кажется, музыка пахнет дождем,
Голубоватым эфиром,
И разгорается плавным огнем
Над зачарованным миром.

Ловит звучание арфы* Эол**
В светлых высоких чертогах.
Песню послушать он тайно сошел:
Встал у земного порога.

Даст ветру знак замолчать властелин —
Музыка стихнет чуднАя.
Только украдкой аккорд он один
Слабо возьмет, замирая...

*эолова арфа — инструмент на крышах, в беседках и т.д, струны которого перебирает ветер.
**Эол — в гр.мифологии повелитель ветров.

Пыль на окнах — ослеп глазами,
Паутина в углах картиной.
За бумажными образами
Писк и шорох возни мышиной.

Он давно позабыт, заброшен:
Время медлит, перебирая
Четки длинные лет-горошин
У застывшей вечности края.

Но стряхнет долгих лет оковы
Раз в году, когда осень в силе
И на кладбище прицерковном
Листьям желтым тлеть на могиле.

В час вечерний при лунном свете
Храм раскроет свой рот беззубый
И протяжно завоет ветер,
Как орган, в печных его трубах.

Созывает гостей на праздник,
Нарядился в тыковки-свечи.
Ждет гостей он, стоит и дразнит:
«Наступил Хелловина вечер...».

Так и я догорю, догорю
Огоньком незаметным в строю.
И поближе туда, к ноябрю,
Ветер ветку обломит мою.

Мы на землю вдвоем упадем,
Где валежник смешался с листвой.
И уснем под холодным дождем,
Что омоет нас, плача, собой.

А потом сонный наш чернозем
Растревожит весенним теплом
И весной дружно мы прорастем:
Кто травой, кто цветком, кто кустом...

Припев:
Вот мчатся сани по городу,
А в небе проснулась луна.
И то, что было нам дорого,
Бубенчик напомнил сполна.

Твои глаза напротив, темно-синие
Глядят как прежде, полные огня.
А волосы покрылись снежным инеем
И с сединой смешались у меня.
Давай с тобой попробуем все заново,
Смотри, нам снова восемнадцать лет.
Разлука злая в вихре белом канула,
И словно не было ее и нет...

Припев:
Вот мчатся сани по городу,
А в небе проснулась луна.
И то, что было нам дорого,
Бубенчик напомнил сполна.

— Да брось. У озера здесь хорошо...
А огоньки — мерцают, словно дышат.
Как в душу смотрят,
И манят, манят, но...
Дед, они ЗОВУТ меня!.. Я слышу...

— Бежим отседа, глупый — не гляди!
Не знаешь што ли, нынче день особый**:
Русалье время.
Веришь? Погоди,
Утащат —
Попадешь ты к ним в зазнобы.

Старик вскочил, а следом молодой.
И скрылись оба вдалеке поспешно.
Над кромкой леса рдея полосой,
Закат сменялся темнотой кромешной.

Уже огромный белый глаз луны
Открылся среди звезд на небосводе:
Глядел внимательно с прозрачной вышины
На ночь июльскую в разнеженной природе.

Но догорали синие огни,
С досадой вспыхивая ярким светом.
Шептали вслед ушедшему: «Вернись»,
И гасли в ожидании ответа.

Вот всплеск..., волна, неясная сперва,
По зеркалу глухой озерной глади.
И из воды сначала... голова,
А тело без покрова кожи сзади.

Одна, другая..., к берегу плывут.
Прекрасные и страшные обманом.
И лица бледные хранят их красоту,
Лишь спины открывают взглядам раны.

В них легкие, сопревшие в воде,
Забитые речным песком и тиной,
Сердца, застывшие в подводной темноте —
Их водоросли скрыли паутиной.

На берег вышли мавки наконец.
Зеленый шелк волос им стал одеждой
И слышен стук небьющихся сердец.
И тихий смех звенит сейчас надеждой...

*Мавки — по легендам, разновидность русалок, у них
нет кожи на спине и видны сопревшие от воды внутренности.
**Ночь на Ивана Купалу — в это время русалки выходят из воды
и получают свободу.

Пришла и сразу принялась за дело:
Промыла небо до голубизны,
Всю землю разукрасила умело
Набором нежных красок от весны.

Вот птичьими взорвался голосами
Прозрачный воздух в звонкой высоте.
А бабочки флиртуют со цветами,
В нарядной соревнуясь пестроте.

С улыбкой солнце смотрит через листья,
Веселый лучик в комнату проник:
Играя с тенью, пишет словно кистью
Узоры на паркете, озорник.

Помощник-май стучится громко в окна —
Задорным свистом взбаламутил всех.
И виден через пыльный след на стёклах
В делах весны решительный успех...

Слёзы мутные катятся вниз
Поневоле.
И обидно за чей-то каприз
Ей до боли.

Как ударили в спину копьём —
Ноет рана.
Надругались над телом её,
Безохранным.

И не радует больше весна
Теплым светом.
Не проснётся она ото сна
Даже летом.

Ей недолго осталось стоять —
Сохнет, гнётся.
Не завьётся зелёная прядь,
Не завьётся.

Дочку белую лес схоронил
В самой гуще.
Стал от слёз этих словно без сил,
Всемогущий.

А затем в гневе он зашумел:
«Кровопийца!..»
Так и выпустил сотни бы стрел
Вслед убийце...

Закрылись главные ворота крепостной стены,
Старинный город смежил веки и кварталы все уснули.
Прохожих нет. Он опустел в обьятиях тишины:
Лишь кто-то торопливо зашагал по лабиринту улиц.

Чернильным соусом вдруг пролилась на землю ночь:
В нём утонули разом глыбины домов и шпили башен.
Фасады хмурились вдоль мостовой, сняв маски прочь,
И был их вид при свете тусклых фонарей довольно страшен.

Но не боялся взгляда тёмных каменных глазниц
Старик в плаще, что шёл в ночи куда-то по проезжей части.
Дома, узнав его, упасть готовы были ниц,
Заворожённые его таинственной и странной властью.

Морщинок паутина липла к бледному лицу,
Плащ развевался на ветру, под шляпой — профиль крючковатый.
Внезапно он свернул налево к темному крыльцу,
И двери сами перед ним открылись словно виновато.

Под крышей здания мансарда много лет назад
Служила тайным опытам алхимику и чародею:
Сбежал из города и был последний очень рад
Свободным стать от каверзных интриг коварного злодея.

Сидели на карнизе две горгульи по бокам,
Их изваянья в темноте на фоне неба выделялись.
Скучая, вдаль смотрели, потерявши счёт векам,
И приоткрыв немного рты, по-лисьи хитро ухмылялись.

В проёмах окон замелькал знакомый чёрный плащ,
А фалды бились за спиной как крылья крупной чёрной птицы.
По лестнице бежал он вверх, услышав хриплый плач
Курантов в полночь, что его заставили поторопиться.

Свидетель был дальнейшему — пьянчужка городской,
Который очень припозднился из трактира с возвращеньем.
Он, голову подняв, взглянул туда и только: «Ой !..» —
Сорвалось с губ при виде столь загадочного превращенья.

Одна горгулья взмыла в воздух, крыльями взмахнув,
А всадник в шляпе на её спине устроился удобно.
По небу мчались обгоняя облака и клюв,
Вернее, нос его лица торчал вперёд крючку подобный.

Вдруг эта пара странная по лунному лучу
К светилу ночи прямо устремилась, превращаясь в точку
И вмиг погасла — как задули сальную свечу,
Когда прочитаны листы у книги до последней строчки...

В лучах восхода тёплого с широкого холма
Спешил худой высокий незнакомец до лесной дороги.
Куда он шёл, об этом знать могла ночная тьма,
Но от ходьбы ещё не запылились сильно эти ноги.

Посеребрились острые края
Высоких кипарисов и платанов.
Мерцали листья словно чешуя
И стройные соцветия каштанов.

В плющом увитой каменной стене
Темнел проход к останкам римской виллы.
Дразнила взгляд, белея в глубине,
Своей манящей тайной древней силы.

А за стеной скрывался старый сад:
Разбитый перед треснувшим фасадом
Несчётные столетия назад,
Зарос он мхом и диким виноградом.

Умолкнул в центре навсегда фонтан,
И статуи скучали вдоль дорожек,
Но лишь одна, в углу, в ночной туман
Смотрела мрачно из-под пары рожек.

Там Фавн стоял рогатый у стены
Со страшным ликом греческого бога,
И пастушок из-за его спины
Свирель держа в руке, робел немного.

Казалось, фавн чего-то выжидал
Прищурив веки в страстном нетерпеньи...
И этот час желанный вдруг настал,
Когда послышалось свирели пенье.

Коснулся лунный луч его лица,
Глаза из раскалённого металла
Открылись вмиг и с прытью беглеца
Он спрыгнул с мраморного пьедестала.

За ним помчался робкий пастушок,
Спешили оба к выходу, смеялись.
И стук копыт и громкий топот ног
В ночной тиши от сада отдалялись.

Цикады стрекотали горячо,
Плыл аромат левкоев и жасмина.
В далёкой сонной роще за ручьем
Встречали дорогого Властелина.

Послышались из рощи голоса,
Поющие на вымершем наречьи:
Там ликовали нивы и леса,
И долгожданной радовались встрече...

Стоят под солнцем статуи в саду,
В углу одной лишь нет на пьедестале.
Когда виллу люди забредут —
Узнают, что случилось здесь? Едва ли.

Фавн (Пан) — в Древней Греции и Италии бог пастухов, лесов и плодородия.