Удача и случай в пути не помеха,
Но тянутся молча, след в след за тобой,
Куда бы ни шёл ты, куда бы ни ехал,
Дорога от дома, дорога — домой.

Когда уже нету ни сил ни азарта,
Привидятся ночью бессонной порой,
Ведущие сразу туда и обратно
Дорога от дома, дорога — домой.

Конечно, горшки обжигают не боги.
Но как ни играй со своею судьбой,
Вдоль линии жизни две главных дороги:
Дорога от дома, дорога — домой.

В такую ночь совсем не до стихов, —
какие тут стихи, какие песни!
И смятые листки черновиков
взмывают голубями в поднебесье.

Бродяга ветер их уносит вдаль
и в клочья рвёт в каком-нибудь овраге.
Бессоница... Такая вот печаль:
сумбур и в голове, и на бумаге.

Всё, вроде, хорошо. Но вот беда:
растеряна любовь, в смятенье вера.
Что там любовь — любая ерунда
становится глобального размера.

Всё в эту ночь не так и всё — не то,
и сердце бьётся непривычно гулко.
А, может, просто натянуть пальто
и побродить по тихим переулкам?

И помолчать. И заглянуть туда,
где счастлив был и безмятежен прежде.
И верить, что полночная звезда
протянет через вечность луч надежды.

Какое счастье — быть самим собой,
не лгать, не лицемерить, не злословить,
из собственных поступков дом построить,
который называется судьбой.
Как трудно — быть всегда самим собой!

Какое это счастье — всех любить:
святых, подонков, богачей и сирых,
и восхищаться всеми что есть силы!
Вот только силы может не хватить:
ведь это невозможно — всех любить.

Я пришёл к нему ещё мальчишкой,
шумным, бесшабашным, как прибой.
Сколько ссадин, синяков и шишек
море, залечили мы с тобой!

Я взрослел в твоих штормах мужая,
силы черпал я в твоей волне.
Может, потому предпочитаю
гордый ветер затхлой тишине?

Я к тебе шёл в трудные минуты,
ибо кто ещё, если не ты,
помогало мне распутать путы
и большой, и малой суеты.

Ты всегда, во всём моё подспорье,
если начинаю уставать!
... Почему я не пишу о море?
Не умею о друзьях писать.

Нацепив груза привычно, —
каждый в пару килограмм, —
поясняют иронично:
— Чтобы было легче там.

Это «там» — под синью моря,
где их хлеб и где их дом.
Я им верю, я не спорю,
хоть и верится с трудом,

что груза на дно не тащат,
вообще груза — пустяк!
Если так, то это значит
под водою всё не так!

Там другие величины,
каждый там и друг, и брат.
Там работают мужчины
и сплошной патриархат.

Там и дышат по иному...
Если здесь я не сгожусь,
поклонюсь всему земному
и в глубины погружусь.

О вере тоже разговор особый —
в ней много лживой правды напоказ.
Я так разочарован в сей особе,
что и себе-то верю через раз.

Так, без любви, без веры, в меру грешный
бреду упрямо в дебрях бытия.
И лишь надежда, только лишь надежда
пока жива. А, значит, — жив и я.

Но начинались будни рейса
и под негромкий вальс
две голубых струи — два рельса —
вновь разлучили нас.

И хлынули волной желанья,
а как в морях без них, —
чтоб было кратким расставанье,
поменьше б шторовых.

Чтоб были вахты без напряга
и сытным был обед.
Чтоб талисман — корсар-бродяга —
хранил от всяких бед.

Чтоб мы из лабиринтов улиц
любых краёв Земли
в конце пути опять вернулись
откуда в путь ушли.

И чтоб встречали у причала
нас те, кто провожал...
Причал, причал, разлук начало.
Начало встреч — причал!

И обещать себе — в который раз —
грядущий год по-новому прожить,
не прятаться за вязью громких фраз,
не пустословить и не мельтешить.

Не принимать решений абы как,
не занимать, а возвращать долги.
Определиться, кто же — друг, кто — враг.
Хотя какие могут быть враги.

Коль выйдет так, мы славно заживём:
всегда — вперёд и только вверх и вверх!
Пожалуй, в понедельник и начнём!..
А Новый год пришёлся на четверг.

Когда же боль немного поутихла
и пелена от шока спала с глаз,
на камне неожиданно возникла
цепочка чётко выписанных фраз:

«Налево ждёт тебя краса-девица,
любой мечтает о такой жене.
Тебе давно уже пора жениться,
и будете вы счастливы вполне.

Обзаведётесь дочкой, домом, дачей,
на дачу проведёте свет и газ.
Во всех делах поможет вам удача,
да и помрёте вместе в один час.

Направо ждёт тугой кошель с деньгами,
дом на Рублёвке, Канны, Куршевель.
Секъюрити могучими телами
прикроют от стрелы, летящей в цель.

Постель твою согреют царь-девицы,
светящиеся млечной наготой...
За всё за это надо расплатиться
всего лишь честью, совестью, страной.

Дорога прямо — не совсем прямая,
там лабиринтов и не сосчитать.
Там и любовь к тебе придёт такая,
что перестанешь даже есть и спать.

Там каждый шаг придётся делать с боем,
любой подъём одолевать с трудом.
Не раз случится прикрывать собою
своих друзей, свою любовь, свой дом.

Там и рассвет всегда кроваво-алый,
там вместо ветерка — могучий шквал...»
Я от рожденья был упрямый малый,
я не свернул. Я — прямо пошагал.

И я пошёл с надеждою и верой,
что мне любое дело по плечу,
что даже полечу, коль захочу,
но надо и в желаниях знать меру.

Казалась жизнь накатанной дорогой:
свобода, юность и мечты, мечты...
Но не над каждой речкой есть мосты,
да и прямых дорог не так уж много.

И мне пришлась не самая прямая,
хватало и оврагов, и бугров.
Порою мчался так, что будь здоров,
порою полз без сил, изнемогая.

Досталось мне и радости, и горя,
бывал и в центре дел, и не у дел.
Я так и не взлетел. А как хотел.
Но путь пролёг не в небесах, а в море.

Я возвратился к отчему порогу,
пройдя свою дорогу до конца.
Увы, я не застал уже отца,
лишь мать тайком всплакнула: "Слава Богу

О вере тоже разговор особый —
в ней много лживой правды напоказ.
Я так разочарован в сей особе,
что и себе-то верю через раз.

Так, без любви, без веры. в меру грешный
бреду упрямо в дебрях бытия.
И лишь надежда, только лишь надежда
пока жива. А, значит, — жив и я.

Многое было обещано
с клятвами на крови.
Что ты задумалась, женщина,
вспомнив о первой любви?

Время разбрасывать камушки.
Тут уж лови, не лови.
Что улыбаешься, бабушка,
вспомнив о первой любви?

И лишь когда, застряв между утёсами,
ломается последнее весло,
мы ахаем: — Куда нас занесло?
И задаёмся поздними вопросами:
когда и где пренебрегли приливами
и так и не легли на нужный курс?
Как, несмотря на учащённый пульс,
мы были безалаберно счастливыми
и потому забыли про опасности,
которые приберегла судьба,
чтобы напомнить нам, что жизнь — борьба,
а не пустая трата время в праздности?

И вот теперь гребём, гребём обломками,
латаем дыры в драных парусах...
А жизнь течёт.
И на её весах
всё то, чем мы поделимся с потомками.

Попробуй разгадать каприз природы,
который и природе не понять —
раскрасить лист и ждать его ухода,
срывать с ветвей и в злую грязь ронять.

А листья пламенеют, пламенеют.
Они живут.
Они кричат: — Держусь!
Они, как вымпела над морем, реют
сигналом: «Погибая — не сдаюсь!»

Они и впрямь не думают сдаваться
и, сорванные ветром и дождём,
над всей планетой весело кружатся,
как-будто им погибель нипочём.

Кружатся листья. В грязь ложатся листья.
Шуршат в ногах. Звенят над головой.
Багряный лист под красками неистов.
Оранжевой... Бордовой... Золотой...

Как будто им не киснуть на дорогах,
не умирать, не тлеть, не исчезать.
Как будто им лишь подождать немног
и снова на заре весну встречать.

Правда, там давно живут другие.
Так случилось.
Но не в этом суть.
В этом доме получил я имя.
С этого крыльца пустился в путь.

Подошёл, неспешно и неслышно,
глянул за ограду:
— Ё-моё!
А у них цветут не наши вишни
и чужое сушится бельё.

Память детства...
Как она упряма —
шлёт и шлёт из прошлого привет:
вот сейчас в окошко глянет мама,
крикнет, что давно остыл обед...

Очень зло меня барбос облаял,
значит — не зайти мне в этот дом.
На крыльце сидит другой хозяин.
И сосед мне тоже незнаком.

Непривычно громко бьётся сердце,
и душа то плачет, то поёт.
Я иду по переулку детства,
а меня никто не узнаёт.