Которая сошла на нищий Вифлеем,
Давно заснувший в сумраке унылом.
Устала мать. Не греет плащ совсем.
И в чреслах боль ее не отпустила.

И Ты устал, Господь. И Ты, Господь, замерз.
Ты голоден. Но вперекор страданью
Ладонь Твою лизнул тихонько пес.
И Ты себя почувствовал за гранью,

Что отделяет твердь от благости небес.
Вокруг был мир – живой, тревожный, грубый.
В нем даже мысли свой имели вес,
А упованья – когти или зубы.

Шершавым языком пес тронул вновь ладонь.
Ты улыбнулся. И улыбка эта
Пронзила тьму, как звезд немой огонь,
Как отблески спасительного света,

Что странникам дают надежду отдохнуть
Под крышей безопасного постоя…
Ты, Господи, отправился в свой путь –
Путь сострадальца, стало быть, изгоя.

В Твой смертный, страшный день спросил Тебя Пилат
Об Истине… Ему Ты не ответил.
И римлянин отвел поспешно взгляд –
Так лик был Твой в мгновенье это светел.

А что до Истины… Ее Ты нам принес,
Когда той ночью – непроглядно-зыбкой –
Ладонь Твою лизнул приблудный пес,
И Ты, Господь, вошел в наш мир с улыбкой.