Да я пойду. Не бойся.
Дверь закрою за собой. Не бойко
Как обычно, а тихонько. Так надо.
Я больше не фигура твоего парада.
Жалко. Слышишь? Внизу хоронят барда.
Ты слышишь?

Знаю. Ну еще минуту.
Идет на кухне дождь. Минует.
Может нас минует? Никогда не поздно
Начать…считать с балкона звезды!
Слышишь? Когда ты рядом, мир не грозный!
Ты слышишь?

“Тебе пора. Уж поздно.” —
Его безразличная поза язвила,
И некогда пылкий взгляд остыл.
Нет, он не слышал, как она молила.
Было поздно. Он сам тихонько дверь за ней закрыл.

Что же делать? Куда податься?
И кого ругать за беду?
Может лучше нам всем проспаться
И трезво сдаться суду?

Мы так часто теперь умираем,
Что не день, то последний стал.
Можно жить, как не подобает,
Мастеря себе пьедестал.

Лучше бросить дрянную учебу
И заняться “праведным” боем
Разве зря мы копили злобу?
Апокалипсис раньше устроим!

Кто как мыши сидят, затаившись,
Шебуршась и тихонько воя –
ТрУсы, даже начИсто умывшись,
Оставляют грязь за собою.

Я не верю, что день настанет,
Когда люди исчезнут со света.
Ведь смотреть не надоедает
Как карает себя планета.

Может этот конец и наступит,
Но не хуже ли вид на лицо?
Если тебя кто-то в сером не купит, [1]
Превратишься всмятку-яйцо.

Может этот конец избавление?
И парад грехов надоест?
Вот такое мое наставление:
Прекратим же всемирный абсцесс!

[1] О человеке в сером из повести А.Фон Шамиссо «Удивительная история Петера Шлемиля»

Двигались ноги в синих туфлях
В маленькой комнате
С синим небом.
В тарелках с черствым хлебом.
Я танцевала.

За дверью играл на рояле
За тесной комнатой
Мальчик-пианист из стали. Пустой.
Сам с собой.

А я танцевала в синем платье,
Синих туфлях под синим небом
Моей маленькой комнаты.
И давно перешла с ним на ты,
Не замечая его пустоты.

Я открыла ему дверь
Моей маленькой комнаты
И сказала: “давай на ты?”
А он ухмыльнулся и из своей пустоты
Булькнул: “на ты?”
Собрал ноты.
Уходя, смеялся до икоты.

Я сняла синее платье, туфли,
Стерла небо, выкинула цветы.
В моей маленькой пустой комнате
Больше нет ЕГО пустоты.

Станет вдруг ровным дыханье,
Сердце не пустится в пляс,
Сквозь светлые воспоминанья
Откроется мир без прекрас.

Для него — просто history,
Для меня — дивный сон,
Но исчезла вся mistery
И гитар унисон.

Я мечтаю о муках:
Страсти, боли, тоски!!!
От него лишь остались в брюках
Желтые пластиковые куски...

Собаки лают одинаково
Одиноко, хотя в стае.
Протяжный вой раздастся и растает.

Наверное, внизу мои шаги слышно,
Лишь небо над крышей шумит,
Метает облака чинно, пышно.

И снег ложится нежно,
Неизбежно ожидание чуда.
За окнами лужи и следы человеческого блуда.

И жизнь кажется приторно-скучной,
Прилично-безличной,
Пустым коробком спичечным.

А мне бы тушить в душе пожары,
Ломать стены этой системы,
Стенать, быть откровенной.

Смотреть в глаза напротив,
Притягивать противные усмешки,
Лишь бы не быть пешкой

В грязных руках.
Ручаться за свою свободу,
Не быть бледной копией, пародией.

Как Афродита не стать пеной
Или чьей-то пленной
В банке стеклянной.

Считайте меня пьяной, странной!
Бросайте свои камни,
Они обернутся манной.

Я буду упрямой, прямой и сильной,
Какой бы дорога не была пыльной!
Ведь сердце не может пылать зря!
Однажды взойдет и моя заря.

Мы не вместе, не порознь,
И мне наплевать!
Время мы делим поровну,
И одну кровать.

Мы холодны как бетонные
Стены нашей тюрьмы.
Наши сердца картонные
Сотни ночей немы.

Я закричу в холодные
Темные окна небес:
«Все наши чувства бесплодные,
Лишь череда метатез!»

Стой, ты прости глупую —
Я это все сгоряча!
Рвется сердце картонное
Под взмахами палача.

Я по привычке из гордости
Тебе не смотрела вслед.
Только листья пожухлые
Шептали мне: «НЕТ, Нет, нет»

твои руки как змеи скользят
и тревожат мое терпенье.
мои губы тебе простят
мимо них поцелуй-мгновенье.

я закрою глаза — утону!
в терпком вкусе своей печали
на плече твоем не усну,
как задумано в начале.

мне печально, что я сдалась
своей глупой губительной страсти!
тебе вверена некая власть
разрывать мой мир на части.

посмотри мне в глаза (не трусь!)
без причинно-следственной связи.
я в твои черты окунусь
и забуду о суетной грязи.

не молчи! не молчи! не молчи!
я ведь душу открою словами.
ты любить меня научи,
а не только бредить стихами.

скажет кто-то умнее нас:
вы не пара и дело шляпа.
ну какое им дело раз
ты не фантомас и не садист гестапо!

давай просто посмотрим на мир,
в полутемных лужах осенних.
я закутаюсь в кашемир
и усну у тебя на коленях.

— Я слышу лес, бег ручья,
Песни птиц над степями,
Смех детей во дворах,
Это было не с нами?
Разве было не с нами
Чувство вечной свободы,
Шум травы под ногами?
Мы же дети природы!
Разве были не с нами
Те далекие люди?
Их сердца еще бьются?

— Нет. Разбиты волнами.

— Где то дивное чувство,
Что собой затмевало
Всемирные грусти,
Его тоже не стало?

— То дивное чувство давно в могиле
На кладбище номер восемь,
Какие-то глупцы могилу вскрыли,
Обнаружив лишь серую осень.

— Я одна в этом мире,
Меня словно разбили
Надвое раскаленной лавиной.
Скажи, где еще половина?

— Я твоя половина,
Но меня больше нет...

Твое сердце отнимут в четыре,
Завтра ты не придешь на обед.
Завтра ты уж не вспомнишь о песнях,
Завтра смех позабудешь свой,
Твое сердце отнимут в четыре,
Это завтра, а пока пой.

В нем тлеют улыбки на улицах, смытые
Новым дождем,
Грязью подошв убитые.

Тени улыбок скользят по асфальтам,
Смех притаился в углу
Пока творенье божие усаживает иглу.

Шайки калечат детей на улицах —
Стая голодных волков.
Мир стремительно рушится под вмятинами каблуков.

Ржавое солнце зрит Вавилон,
Тучи нахмурили брови:
Правитель тучный ждет свежей крови.

Откроешь окно – там всемирный потоп
Из грязи, вражды, лжи, разврата:
Безмолвно брат убивает брата.

Куда мы идем ? Куда мы бежим?
Разбито прекрасное в прах.
Этого ли хотели Иисус, Адонай, Аллах?

Мне страшно... но ты поцелуешь меня,
Обнимешь и страх пройдет.
Теперь-то я точно знаю, что именно мир спасет…