Думаешь, я о тебе?

Итак. Какой я нужна тебе сегодня, милый?

Хочешь, я приду цыганкой, восточной немыслимой красавицей с тонкими золотыми браслетами-кольцами на кистях, с жгучими черными глазами, горящими как от тайной слезы, с губами-маками? Египтянкой с тонким станом, в сандалиях и платье из белого льна, в бусинках и цветах, божественной, прекрасной, чистой, как сама Исида, не наместницей богов, но богиней… И ты будешь любить меня, желая всё больше и больше, сгорая мной и во мне так жарко, милый!..

Хочешь, я войду к тебе юной девой, еще не тронутой ни временем, ни мужчиной, еще готовой с трепетом краснеть навстречу всякому твоему движению, всякому твоему слову?.. И ты будешь хранить меня и нежить, и гордиться мной перед каждым мужчиной твоей земли и перед каждой её женщиной!..

Женщиной в черном, вдовой, которую медленно и осторожно ты сможешь учить новой жизни и новым её радостям, вести, как за руку ребенка, к новому чувству, жарко созревшему, как плод на самой макушке дерева, ослепительному и необъятному, каким никогда не бывает и не может быть любовь юности, тайно уверенная все-таки в том, что лучшее — ещё только впереди….

Женой твоего друга, податливой и щемяще-нежной, распутной тайно и тайно же счастливой… И ты будешь жить мной, как тайной, приходить к нам в гости и не узнавать мои взгляды, не чувствовать моих прикосновений, не понимать моего косноязычья, и уносить меня всю, до капельки, уходя, ничего не оставляя другу, мой дерзкий!..

Шлюхой, простой и покорной, и ты сможешь исследовать на мне своё эго, унижая безразличием и механичностью всякого нашего совокупления, и странной страстью платить за страсть до, а не после, когда уже всё равно и всё выглядит оплаченным заранее, и хочется прогнать, уйти, и наутро, встретив, не признать и не вспомнить, как нечто, что просто случилось… и снова искать этого случая днём после.

Или я нужна тебе сегодня другом? Верным, всё понимающим, способным слушать и выпивать, бродить с тобой по винным погребам и барам, приставать к гламурным кисам, нарываться на неприятности, жестоко болеть с похмелья…... Опаздывать, опаздывать…

Какой я нужна тебе сегодня, милый? В том месте, где мы встречаемся, вымышленном десятками программ, сотканном из электрических крошечных импульсов в миллионах кремниевых кристаллов — какой я нужна тебе?

Угадать бы! И я одену любую личину, облачусь во всякий характер, раскрашусь в нужные цвета, запахну нужным ароматом, научусь нужным словам и улыбаться научусь так, как ты только любишь. Поднимаясь мне навстречу, ты увидишь ту, о которой думал всю свою жизнь, ту, которая преследовала твои сны и фантазии, встречалась тебе на улицах, проскальзывала в толпе мимо, неуловимую, как жар-птица, но пойманную наконец, уже в клетке, но еще поющую для тебя — и только для тебя.

Я соврала. Я соврала: причём тут нервы! Это боль на уровень глубже; в той темени, где она разрастается, ни мысли мои не живут, ни инстинкты, там, кажется мне, даже меня нет и не было никогда. Парадокс: при всём том, что эта темень — несокрушимая моя часть, если не основа.

Как страшно я научилась быть тебе нужной! Я думаю об этом всё своё «сейчас». Но никак не смогу думать об этом потом, когда мы сойдемся наконец и будем висеть вместе между небом и землей, как восходящие к раннему зениту призраки, болтать ни о чем где-нибудь в асе или скайпе, бессмысленно узнавая друг друга, бессмысленно влюбляясь, бессмысленно отдавая себя друг другу, как будто есть надежда преодолеть обстоятельства и километры, преодолеть всё, что уже разложено в наших судьбах и залито бетоном состоявшегося навсегда. Я никак не смогу думать об этом, и ты никогда не узнаешь, что я устала с работы невыносимо, и что щемит безымянный с сорванной недавно кожицей, и надо бы заняться ноготками, и, кажется, на кухне собралась немытая посуда, и совсем скоро придут дети, и в сумочке — куча бумаг и надо смотреть их и править, а мужу сорок послезавтра, и завтра работаем до пяти, и хлеба, кажется, на ужин хватит, потому что забыла, дура старая...

Это похоже на боль, и я знаю лекарство, но — и это самое страшное! — я привыкаю к этой маленькой долгой боли с каждой минутой всё неизбежней; чувствую: вот-вот будет перевал, после которого без неё я и представить себя не смогу.

Тоже Сергей Злепко, из Блокнота эгоиста.

За странно запотевшим вдруг стеклом
Уже проносятся иные дали.
И холодно рукам. И без печали
Я вспоминаю... Но уже с трудом.

А в тамбуре не хочется курить,
И слишком тесно, чтобы мучить сердце.
И с лопоухим псевдорусским немцем
Мы будем просто долго говорить.

Однажды он сойдет, и я вернусь
В купейный склеп утраченных иллюзий.
Там будут новые совсем чужие люди —
Мою не смогут опорочить грусть.

И всё пойдёт накатанным путём,
От полустанка к новому и дальше.
Как если б жизнь! И не заметить фальши
Смогу, конечно…. Но уже с трудом.

Сергей Злепко, Блокнот эгоиста, с разрешения