Один в поле воин

Клинок поражает проклятую стаю,
В закатных лучах чёрною кровью блистая.
В очах-вся лазурь от небесного свода,
А в сердце одно-лишь мечта о свободе.
SeRoGlaZKa.

Одинокий путник отмерял ровными, неторопливыми шагами длинную полосу золотистой ржи, простирающуюся за его широкими плечами, изредка останавливаясь, чтобы стереть пот, настырно стремящийся залить усталые глаза едкими солёными каплями.
(Продолжить)
Волосы его, цвета пшеничного поля, развевались на тёплом ветру, ложась на плечи небольшими гребнями волн, подобно тем, какие бывают на реке в ненастную погоду. Солнце склонялось к закату, ласково одаривая путника последними бликами уходящего летнего дня, скользя своими лучами по его тревожному лицу, изрезанному сетью бесчисленных шрамов и рубцов.
Высокий, в грубой домотканной рубахе и холщовой сумкой через плечо, он мог сойти за крестьянина, если бы не потрёпанные ножны с искусно выкованной стальной рукоятью на его поясе, скрывающие клинок с сотнями никчёмных жизней, отпечатавшихся на старом его лезвии.
Вдыхая запах созревших колосьев, он всё шёл и шел, прихрамывая, на запад, в сторону розовеющего вечернего неба. И птицы в шелестящих берёзовых рощицах умолкали, замирали неподвижно при его приближении, ведь невыразимо глубокая печаль таилась в морщинках в уголках глаз; невыносимо горькая скорбь, леденящая душу, застыла на сжатых его губах. И невозможно было птахам щебетать, чувствуя своим маленьким трепещущим сердечком череду смертей за его спиной.
Он шёл так уже немало дней, проходя леса, луга, реки, знакомые и чужие земли, но бесконечен был его путь, как бесконечно было всё то зло, с которым день ото дня он сталкивался по дороге. Всё медленнее он ступал, измождённый долгой дорогой, зноем прошедшего дня, шатаясь от жажды и голода, и наконец упал в изнеможении на шелковистые покровы ржи. А прямо перед ним горел закат, неистовым, бушующим пламенем...
...И кровью пахло в воздухе. «Неужели так пахнет кровавое заходящее солнце?» — думал путник, окутанный бредом вынужденной дрёмы. Но открыв глаза, он увидел чёрное небо, с диким шумом обрушивающимся на него. Он вскочил на ноги, выхватил меч из ножен и вдруг понял, что это не небо — это всего лишь туча... Огромная туча орущего кровожадного воронья, избравшего его своей жертвой. Стиснув зубы, он закружился в этом безумном танце, рубя клинком мерзкие каркающие тела на куски. Чёрные мокрые хлопья падали на землю, покрывая её слоем искромсанных перьев, источающих зловоние. А вороны впивались когтями в плечи, в грудь, в лицо,стремясь выклевать озёрную голубизну глаз, раздирая старые раны. В исступлении сталь вновь вновь разрубала плотную стаю крыльев, лап и когтей, но силы были на исходе...
...В холодном поту он крикнул и проснулся от звука собственного голоса. Дрожащая ладонь сжимала рукоять меча. Прошло несколько мгновений, прежде чем он смог отделить остатки кошмарного сна от царящей тишины и спокойствия опускающейся ночи. Вдохнув полной грудью прохладный сумеречный воздух, он провёл рукой по спутавшимся волосам и обернулся. Внезапно понял он, что его сон был куда милосердней того, что предстало перед его глазами:на горизонте один за одним загорались огни факелов. Их было великое множество.
Он мог бы бежать и пытаться спастись бегством, но не позволила гордость, и с высоко поднятой головой он спокойно встречал неизбежность.
Через несколько минут он уже мог различить ржание загнанных лошадей и крики на чужом языке, о том, наверняка,что они не берут в плен. О том, что смерть ждёт того, кто поимел дерзость встать на их пути... В последний раз обнажив клинок своего единственного преданного друга, с звериным рыком Воин рванулся на вражеское полчище, с блаженной радостью предвкушая смерть на ржаных колосьях, запах которых он так любил, и изуродованное его лицо озарилось последней светлой искрой его жизни. Жизни сквозь стоны и боль. Жизни сквозь сжатые зубы. Жизни сквозь смерть. Жизни только для неё... Единственной... Жизни ради своей родной русской Земли.